Nov. 26th, 2021 12:14 am
(no subject)
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dogpackВульгарный романтизм и пошлая риторика в стиле «Библиотеки для чтения» — таков «язык» эстетики Петра Верховенского; эстетизация насилия и презрение к жизни — ее содержание. Он рассматривает политическую деятельность не как некое средство для достижения человеческих целей, а как самоцель, как «искусство для искусства». Но он сам сознает свою бездарность (см. X, 175), нуждается в кумире, заполняющем его пустоту, и потому, как холоп, лижет руку «красавца»-аристократа. Для Базарова враги были — «дрянь, аристократишки»; наоборот, Петр Степанович — типичный сикофант аристократии.
У Верховенского «в сапоге, как у Федьки, нож припасен» (X, 321), но особенно он любит без конца вытаскивать револьвер. Только раз он пускает его в ход, чтобы убить Шатова, который в Женеве плюнул ему в лицо. Но угрожает он револьвером несколько раз, и создается впечатление, что этот инструмент всегда с ним, словно стал частью его самого: пролитие крови заменяет этому садисту любовь.
По мнению Н. Чиркова, во взглядах Петра Верховенского «ясно ощущается предварение взглядов Ницше». Думается, не столько взглядов Ницше, сколько эстетики силы вообще. Достоевский предостерегал против романтики убийства. История очень скоро подтвердила его правоту.
В 1892 году по сотрясаемому взрывами Парижу тайно разгуливал маленький человечек с желтоватым лицом, во фраке и цилиндре — неуловимый Равашоль. Его выследили в ресторане Вери. Он выхватил револьвер, но, несмотря на отчаянное сопротивление, был схвачен. Когда его конвоировали в Сюртэ, он непрерывно кричал: «Братья, за мной! Да здравствует анархия! Да здравствует динамит!» На суде обнаружилось, что этот бомбист ограбил могилу одной баронессы, взломал гроб, снял с трупа крест и медальон, безуспешно пытался содрать перстни с ее пальцев. Он же задушил одинокого старика, чтобы завладеть его сбережениями. Равашоль провозглашал свои лозунги даже на гильотине; он стал легендой анархистов. Сочетание цинизма и эстетства делает Равашоля удивительно похожим на Петра Верховенского.
У Верховенского «в сапоге, как у Федьки, нож припасен» (X, 321), но особенно он любит без конца вытаскивать револьвер. Только раз он пускает его в ход, чтобы убить Шатова, который в Женеве плюнул ему в лицо. Но угрожает он револьвером несколько раз, и создается впечатление, что этот инструмент всегда с ним, словно стал частью его самого: пролитие крови заменяет этому садисту любовь.
По мнению Н. Чиркова, во взглядах Петра Верховенского «ясно ощущается предварение взглядов Ницше». Думается, не столько взглядов Ницше, сколько эстетики силы вообще. Достоевский предостерегал против романтики убийства. История очень скоро подтвердила его правоту.
В 1892 году по сотрясаемому взрывами Парижу тайно разгуливал маленький человечек с желтоватым лицом, во фраке и цилиндре — неуловимый Равашоль. Его выследили в ресторане Вери. Он выхватил револьвер, но, несмотря на отчаянное сопротивление, был схвачен. Когда его конвоировали в Сюртэ, он непрерывно кричал: «Братья, за мной! Да здравствует анархия! Да здравствует динамит!» На суде обнаружилось, что этот бомбист ограбил могилу одной баронессы, взломал гроб, снял с трупа крест и медальон, безуспешно пытался содрать перстни с ее пальцев. Он же задушил одинокого старика, чтобы завладеть его сбережениями. Равашоль провозглашал свои лозунги даже на гильотине; он стал легендой анархистов. Сочетание цинизма и эстетства делает Равашоля удивительно похожим на Петра Верховенского.